ДЕНЬ РОССИИ
Толстой и Шекспир
7:49, 7 октября 2017

Наум Вайман




До меня в свое время доходили слухи о том, что Толстой не любил Шекспира, но я их не проверял, ладно, думаю себе, старик малость завидовал, бывает. Но стал читать "критический очерк" Льва Толстого "О Шекспире и о драме" (1903) и вижу: не в зависти дело, зависть сверлит, как зубная боль, а тут – настоящая львиная ярость.


Для начала честно признаюсь, что "Шекспира не читал", то есть, когда-то в отрочестве мне попалась в руки старая, дореволюционная книга (в позолоченной обложке и с иллюстрациями, прикрытыми папиросной бумагой) с прозаическим изложением содержания всех пьес Шекспира, но я помню только то, что читать её было дико скучно, хотя я упорно заставлял себя, "для общего развития". Конечно, со временем сюжеты его основных пьес стали известны из фильмов и многочисленных театральных, оперных и балетных постановок. Некоторые драмы в переводах Пастернака я даже пытался читать в период своего короткого, не то чтобы увлечения, скорее "знакомства" с Пастернаком, опять же для общего развития, но и в этом виде, а также в более поздние времена, чтение оказалось по-прежнему невыносимо скучным. Конечно, я видел экранизации Козинцева, которые гремели тогда: "Гамлета" (1964) со Смоктуновским и "Короля Лира" (1970) с Ярветом и Далем, но впечатление было почти таким же, как у Толстого: чего-то нелепого и непонятного по смыслу и замыслу. Робкое недоумение вызывало и почитание этих пьес, как шедевров мировой культуры, хотя "непонимание" классики я по молодости и похвальному обыкновению приписал собственной глупости и невежеству. Впрочем, лишь отчасти, остальное можно было свалить на дурную экранизацию-интерпретацию: картины были советские, и я, антисоветчик со стажем, с отрочества, любил шокировать узкий круг знакомых громогласным недовольством, мол, пафос и патетика, непонятно по какому поводу. Особенно раздражали меня, это я хорошо помню, "глубокие гуманистические основы", "отстаивание человеческого достоинства" и всякие другие скрытые, но дерзкие намеки на толстые советские обстоятельства (никакой связи между этими обстоятельствами и содержанием пьес я не видел). С тех пор я к Шекспиру и не возвращался, да, попробовал однажды почитать его сонеты в переводе Маршака – впечатление было отвратительным – будто объелся шоколадными конфетами фабрики "Рот фронт".


И вот я читаю разнос классика английской и мировой литературы русским гением. Суд свой Толстой творит, разбирая лучшую по мнению критиков пьесу "Король Лир", эти мнения Лев Николаевич аккуратно приводит, а затем дает подробный пересказ содержания с ошеломляющим комментарием: 


Эдгар выходит из хижины, и, хотя все знают его, никто не узнает его, так же как не узнают Кента, и Эдгар, Лир и шут начинают говорить бессмысленные речи, продолжающиеся с перерывами на шести страницах. 


Кент почему-то отвечает в шутовском, совсем не свойственном его положению тоне… При этом шут не перестает вставлять свои несмешные шутки. 


Глостер идет по ровному, но Эдгар уверяет его, что они с трудом взбираются на крутую гору. Глостер верит. Эдгар говорит отцу, что слышен шум моря. Глостер верит и этому. Эдгар останавливается на ровном месте и уверяет отца, что он взошел на утес… Глостер … прыгает на ровном месте и падает, воображая, что он спрыгнул с утеса. 


Король же после своих бессвязных речей вдруг начинает говорить иронические речи, Монолог этот … ничем не вызван в устах Лира, так же как и то, что на желание Глостера поцеловать его руку он вытирает ее, говоря: it smells of mortality (у нее трупный запах).


Потом Лир говорит монолог о неправде судов, который совершенно неуместен в устах сумасшедшего. … Джентльмен, посланный за Лиром, не бежит за ним, а продолжительно рассказывает Эдгару о положении войск французских и британских.


Вслед за этим входит Лир с мертвой Корделией на руках, несмотря на то, что ему больше восьмидесяти лет и он больной. Потом рассказывает, что он убил раба, который повесил Корделию, потом говорит, что его глаза плохо видят, и тут же узнает Кента, которого не узнавал все время.


Такова эта знаменитая драма. Как ни нелепа она представляется в моем пересказе, который я старался сделать как можно беспристрастнее, смело скажу, что в подлиннике она еще много нелепее. 


Требование "правдивости" представления поначалу шокирует, напоминая претензии юного критика к спектаклю про Деда Мороза и Снегурочку: а почему волк говорит человеческим голосом? Может, не зря Ахматова назвала его мухомором? Вот еще несколько отрывков в том же духе: 


Лиру нет никакой надобности и повода отрекаться от власти. И также нет никакого основания, прожив всю жизнь с дочерьми, верить речам старших и не верить правдивой речи младшей; а между тем на этом построена вся трагичность его положения. 


То, что отношения Лира к дочерям и Глостера к сыну совершенно одинаковы, даже еще сильнее дает чувствовать, что и то и другое выдумано нарочно и не вытекает из характеров и естественного хода событий.


Положения эти, в которые совершенно произвольно поставлены лица, так неестественны, что читатель или зритель не может не только сочувствовать их страданиям, но даже не может интересоваться тем, что читает или видит.


Толстой рассуждает на манер Огурцова-Ильинского из фильма "Карнавальная ночь" в монологе о масках и реалистическом искусстве вообще: "Зачем нашим советским людям скрывать своё лицо? Зачем, товарищи? Это нетипично!", или: "Значит, по-вашему, если наш молодой человек любит нашу молодую девушку, он такие номера должен выкидывать?" Или: "Так дело не пойдет, что это у вас, товарищ, собираетесь жениться, и плачете".


Выдуманность положений, не вытекающих из естественного хода событий и свойств характеров, и несоответственность их времени и месту усиливается еще теми грубыми прикрасами, которые постоянно употребляются Шекспиром в тех местах, которые должны казаться особенно трагичными. … Часто бывает даже то, что при этих явно умышленных эффектах, как, например, при вытаскивании за ноги трупов полдюжины убитых, которыми кончаются все драмы Шекспира, вместо страха и жалости становится смешно.


Все лица Шекспира говорят не своим, а всегда одним и тем же шекспировским, вычурным, неестественным языком, которым не только не могли говорить изображаемые действующие лица, но никогда нигде не могли говорить никакие живые люди.


Лица Шекспира постоянно делают и говорят то, что им не только не свойственно, но и ни для чего не нужно.


В ходе судебного разбирательства пьесы Толстой не забывает и того, что сюжеты почти всех драм позаимствованы Шекспиром из старых хроник или уже известных пьес. В итоге – беспощадный вывод: 


…без чувства меры не может быть художника и, в особенности, драматурга. Шекспир же совершенно лишен этого чувства.


Произведения же Шекспира, заимствованные, внешним образом, мозаически, искусственно склеенные из кусочков, выдуманные на случай сочинения, совершенно ничего не имеющие общего с художеством и поэзией.


На этом этапе чтения, и только на основании пересказа Толстого у меня мелькает догадка, что Шекспир (или тот, кто под этим именем спрятался) писал абсурдистские, иронические, почти постмодернистские пьесы с их преувеличенной, нарочитой условностью. Но тут же думаю: а много ли я видел абсурдистских или постмодернистских трактовок Шекспира? Да ни одной. Впрочем, то же самое можно сказать и о пьесах Чехова: их до сих пор ставят в духе назидательности, не забывая даже мотивы идеологической борьбы конца 19 века, и хотя автор специально помечает пьесу словом "комедия", в театрах ставят все что угодно, но только не комедию. Похоже, что людям, выросшим с убеждением в воспитательном назначении искусства трудно поверить, что "классик" посмеялся, панимаш, над самым святым…


В сущности, и сам Лев Николаевич требует от искусства если не назидательности, то "религиозного служения". И совершенно естественно, что для него "постмодернизм" Шекспира не имеет ничего общего с художеством и поэзией. Великий писатель не приемлет иронического подхода к искусству (который тогда только намечался, у того же Чехова), и в этом взгляде на искусство у него и сегодня немало последователей.


Разоблачает Толстой и распространенное мнение (цитируются известные мыслители), что в пьесах Шекспира заложены некие очень важные моральные установки, и якобы в этом особая ценность его сочинений.


Содержание пьес Шекспира … есть самое низменное, пошлое миросозерцание /в другом месте Толстой добавляет: "безнравственное"; подчеркнуто везде Толстым – Н.В./, …  отрицающее всякие, не только религиозные, но и гуманитарные[1] стремления…


Чем не замечательное определение постмодерна?


Кстати, "постмодернизм" Шекспира, так блестяще разоблаченный Толстым, подкрепляет теорию о том, что автор этих пьес был не английским драматургом, а каким-то странным шутником, решившим посмеяться над английским театром, а заодно и над всей мировой культурой (может это и в самом деле была Амелия Бассано Ланьер из крещеных итальянских евреек?).


Лев Шестов в ранней работе "Шекспир и его критик Брандес" пишет о резком и неожиданном переходе драматурга от первого периода творчества, когда он писал комедии, ко второму, условно говоря, от "Двенадцатой ночи" к "Гамлету": От легкого, божественного смеха, от поэзии любви и радости он переходит к созданию величайших трагедий. Но, может, никакого резкого перехода и не было, просто смех сменился насмешкой? И если в этих пьесах нет ни поэзии ни нравственности, то с какого бодуна такая слава? И тут русский гений прозорливо указывает на вечных и отвратительных магнатов общественного мнения, жиреющих на человеческих слабостях вроде легковерия и стойкой убежденности в общепринятом мнении.


…я встречал в поклонниках Шекспира, при моих попытках получить объяснение величия его, совершенно то же отношение, какое встречал и встречается обыкновенно в защитниках каких-либо догматов, принятых не рассуждением, а верой. Объяснение этой удивительной славы есть только одно: слава эта есть одна из тех эпидемических внушений, которым всегда подвергались и подвергаются люди. Сразвитием прессы эпидемии эти сделались особенно поразительны.


Насчет мнений, ставших догматами, и роли в этой путанице припадочных СМИ – золотые слова. Они справедливы сами по себе, независимо от того, насколько точно это относится к славе Шекспира. Хотя – и Шекспира тоже.


…свежих людей, не настроенных на поклонение Шекспиру, уже нет в наше время... Всякому человеку нашего общества и времени с первых времен его сознательной жизни внушено, что Шекспир гениальнейший поэт и драматург и что все его сочинения — верх совершенства.


Толстой подробно рассматривает клинические признаки таких эпидемий, возникающих при оценке культурных или политических событий, кто хочет ознакомиться с его анализом и яркими примерами, может заглянуть в очерк, но за примерами далеко ходить и не надо: мы видим обезьяньи вопли средств массовой информации почти каждый день, во всех странах.


Писатель приводит и любопытное "историческое" объяснение причин возникновения славы Шекспира: именно в Германии начала 19 века, и по причинам неприятия немцами французского влияния (!).


Во главе кружка стоял Гете, бывший в то время диктатором общественного мнения в вопросах эстетических. И он-то, вследствие отчасти желания разрушить обаяние ложного французского искусства, отчасти вследствие желания дать больший простор своей драматической деятельности, главное же вследствие совпадения своего миросозерцания с миросозерцанием Шекспира, провозгласил Шекспира великим поэтом. Когда же эта неправда была провозглашена авторитетным Гете, на нее, как вороны на падаль, набросились все те эстетические критики, которые не понимают искусства, и стали отыскивать в Шекспире несуществующие красоты и восхвалять их.


Здесь есть очень интересное замечание о совпадении миросозерцания Шекспира и Гете, но это тема не для одной монографии… Что касается славы Шекспира, то Толстому все ясно: вослед авторитету Гете заработали щелкоперы и пошло "внушение": большая европейская публика стала восхищаться Шекспиром. Критики, отвечая на интересы публики, стараясь, соревнуя между собой, писали новые и новые статьи о Шекспире, читатели же и зрители еще более утверждались в своем восхищении, и слава Шекспира, как снежный ком, росла и росла и доросла в наше время до того безумного восхваления, которое, очевидно, не имеет никакого основания, кроме внушения.


И все таки, одного "внушения" недостаточно для объяснение такой славы. Да и сам Толстой пишет: вопрос не в том, хорош или дурен Шекспир. А все дело в том, что искусство уклонилось от своего истинного, высокого, религиозного назначения. 


Искусство, в особенности драматическое искусство, … всегда было религиозное,…так это было всегда у всех народов: у египтян, индусов, китайцев, греков, с тех самых пор, как мы знаем жизнь людей. И всегда происходило то, что с огрубением религиозных форм искусство более и более уклонялось от своей первоначальной цели (при которой оно могло считаться важным делом — почти богослужением) и вместо религиозного служения задавалось не религиозными, а мирскими целями удовлетворения требованиям толпы или сильных мира, то есть целям развлечения и увеселения.


Писатель становится в свою любимую позу Учителя:


Жизнь человечества совершенствуется только вследствие уяснения религиозного сознания (единственного начала, прочно соединяющего людей между собою). Уяснение религиозного сознания людей совершается всеми сторонами духовной деятельности человеческой. Одна из сторон этой деятельности есть искусство. Одна из частей искусства, едва ли не самая влиятельная, есть драма.


Конечно, Толстой говорит о христианском сознании, сетует о "равнодушии к добру и злу", хотя и упоминает "египтян, индусов, китайцев, греков" (ни те и ни другие не были христианами!). Он догадывается, что корень проблемы не в Шекспире (удержалась же эта слава и удерживается до сих пор, потому что произведения Шекспира продолжают отвечать мировоззрению тех людей, которые поддерживают эту славу), а именно в христианстве, ведь не для "общего развития" он всю жизнь изучал другие духовные пути: индуизм, буддизм, иудаизм, искал возможности реформировать церковь, и не случайно был официально и громогласно отлучен от РПЦ. Но кризис искусства пугает его именно как кризис христианского религиозного сознания. Другой "моральной основы" жизни он не представляет себе. И потому так странно, и даже жалко звучит его вера в то, что когда благодаря его усилиям люди освободятся от ложного восхваления Шекспира, 


они должны будут искать и вырабатывать ту новую форму современной драмы, той драмы, которая будет служить уяснением и утверждением в людях высшей ступени религиозного сознания.


Мечтается о "новых формах"… Однако, увы, пока новая форма драматического искусства, соответствующая пониманию христианства как учения о жизни, еще не была найдена. Правда, к тому времени была найдена "старая"! Ницше, властитель дум той эпохи, философ-пророк и поэт жизни-воли предложил альтернативу христианству. Он тоже считал искусство метафизической деятельностью [2] человека, но стал пророком и учителем другой религии, "религии жизни", её основы он пытался перенять у античных греков, а в христианстве видел врага жизни. 


Ненависть к "Миру", страх перед красотой и чувственностью, потусторонний мир, изобретенный лишь для того, чтобы лучше оклеветать этот… - всё это всегда казалось мне, вместе с безусловной волей христианства признавать лишь моральные ценности, самой опасной и жуткой из всех возможных форм "воли к гибели" или, по крайней мере, признаком глубочайшей болезни, усталости, угрюмости, истощения, оскудения жизни, – ибо перед моралью (в особенности христианской, т.е. безусловной) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой…мой инстинкт… жизни изобрел себе в корне противоположное учение и противоположную оценку жизни, антихристианскую… я назвал ее дионисической.  


Сущность дионисического [3] начала, о котором говорят в своих гимнах все первобытные люди и народы, Ницше сравнивает с опьянением весной, могучим, проникающим всю природу, когда субъективное исчезает до полного самозабвения.  


Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном – человеком. 


Здесь вся суть прозрения Ницше о неизбывном и основополагающем стремлении человека, "блудного сына" природы, преодолеть свое индивидуалистическое отъединение от мира, трагическое от него отлучение, и слиться с жизнью, раствориться в ней, стать ею. Это основа всех религий, а также греческой трагедии, самого глубокого из искусств. Трагическое искусство, и только оно, просветляет и исцеляет, дает, по словам Ницше, метафизическое утешение. Оно рождается из духа музыки – голоса мировой воли, воли к жизни. И утешает превозмогающим чувством единства, возвращающего нас в лоно природы. Оно вырывает нас из вихря изменяющихся образов. Мы действительно становимся на краткие мгновенья самим Первосущим и чувствуем его неукротимое жадное стремление к жизни.  


Но Толстой, этот "могучий язычник" [4], все-таки дитя христианской культуры и не может сделать "последний" вывод: христианство – ложный, а значит и обреченный религиозный посыл, а Шекспир и вообще Возрождение – это бунт против христианства, его опровержение. Поэтому он ищет какие-то "ошибки в пути" (путь правильный, но повороты завели в болото): виноваты древние греки (содействовало этому уклонению еще и то, что в это самое время были узнаны и восстановлены неизвестные еще до тех пор в христианском мире греческие мыслители, поэты и драматурги), немцы с Гете, протестанты, безнравственные писатели и среди них, конечно, Шекспир:


Когда же было решено, что верх совершенства есть драма Шекспира и что нужно писать так же, как он, без всякого не только религиозного, но и нравственного содержания, то и все писатели драм стали, подражая ему, составлять те бессодержательные драмы, каковы драмы Гете, Шиллера, Гюго, у нас Пушкина, хроники Островского, Алексея Толстого и бесчисленное количество других более или менее известных драматических произведений, наполняющих все театры и изготовляемых подряд всеми людьми, которым только приходит в голову мысль и желание писать драму. Так что драма, важнейшая отрасль искусства, сделалась в наше время только пошлой и безнравственной забавой пошлой и безнравственной толпы.


Влетело всем под раздачу...


Толстой инстинктивно боится обожествлять дионисийскую лаву жизни: это означает дать человеку – и самому себе! – полную свободу, вплоть до разнузданности. Будучи в молодости именно разнузданным, он с тех пор всю жизнь провел в попытках себя обуздать, в поисках моральных основ, возвращаясь к христианской морали, и даже к аскезе: музыку он требует запретить, половую жизнь ограничить, а со своими героинями ("сосудами дьявола") расправляется беспощадно.      


Но, увы, христианское искусство, основанное на морали, неизбежно вырождается в назидательность [5]. Хотя писатель и пытается опровергнуть эту неизбежность: 


Под религиозным содержанием искусства… я разумею не внешнее поучение в художественной форме каким-либо религиозным истинам и не аллегорическое изображение этих истин, а определенное, соответствующее высшему в данное время религиозному пониманию мировоззрение, которое, служа побудительной причиной сочинения драмы, бессознательно для автора проникает все его произведение. 


Звучит расплывчато, примеров нет. Да и сам Толстой – не христианский художник. Он – эпик, создатель русского эпоса, высвечивающий родовые связи, он "отражатель", слишком рассудительный, со склонностью скорее к философии, чем к поэзии, – не случайно Ленин назвал его "зеркалом русской революции" – аполлонический художник пар экселанс. От христианства у него осталась, как соломинка утопающему, одна "мораль". И ему равно чужды как "высокая трагедия", так и ирония постмодерна. Тем более что и то и другое – по ту сторону добра и зла.       


Моральный релятивизм, что так возмущал и пугал Толстого у Шекспира, с конца 19 века был подхвачен модернизмом и авангардом, которые как раз и явились искомыми "новыми формами", но только не христианского сознания, а скорее дионисийского – "праздника возвращения к родовому единству". Вот что пишет Бердяев о Пикассо в небольшой книжечке "Кризис искусства", вышедшей в 1918 году: 


Он, как ясновидящий, смотрит через все покровы, одежды, напластования, и там, в глубине материального мира, видит свои складные чудовища. Это — демонические гримасы скованных духов природы.  


Для Бердяева и Пикассо, и Вячеслав Иванов с его "соборностью", и Андрей Белый с его "вихрем словосочетаний", и футуристы – создатели нового искусства, где человек не только не центр мира, но вообще исчезает, сливаясь с ним. "Уничтожить «я» в литературе, – цитирует он Маринетти – уничтожить всякую психологию. Человек не представляет больше абсолютно никакого интереса". Н. Афанасьев в статье о Гертруде Стайн[6]пишет о ее творческом методе: 


Гертруда Стайн рассуждает о личности, об индивидуальном ритме существования, но поскольку определения повторяются, независимо от антуража, поскольку отрываются они и от сюжета, при всей его условности, и от объекта, то выходит, что индивидуальность — это не более чем фантом, а на самом деле имеется в виду именно коллективный ритм и коллективный тип некоего «чистого», избавленного именно от индивидуального остатка сознания. 


То есть авангардное искусство – самая что ни на есть дионисийская мистерия растворения человека в стихии природы. Проблема разве что в том, что это какое-то назидательное, плакатное дионисийство, трагедией здесь и не пахнет. Скорее наоборот, попахивает уплощением, что и зафиксировал постмодерн, когда с парохода современности сбросили не только Пушкина и Толстого, не только автора и героя, но и человека вообще. История личности потеряла смысл, с ней уже ничего в этом мире не происходит.  


[1] Сегодня говорят "гуманистические"


[2] Эти и следующие цитаты – из "Рождения трагедии" Ницше (я пользуюсь изданием 1990 года, составленным К.А. Свасьяном, изд. "Мысль", Москва, данная работа – в переводе Рачинского)


[3] Так у Ницше в переводе Рачинского, теперь принято, кажется, писать "дионисийского"


[4] Борис Парамонов, эссе "Толстой и Ницше"


[5] Могут возразить, имея при этом в виду искусство Возрождения: ведь оно подарило человечеству образцы высочайшего взлета духа. Да, но оно, по сути, было антихристианским, возвращением к античным образцам.


[6] "Вопросы литературы" №1, 2007


https://snob.ru/profile/30619/blog/129847

Комментарии